Галина Соловьева (jack_bird) wrote,
Галина Соловьева
jack_bird

Categories:

рассказик

Многабукфф, поэтому под катом



НЕПАРАЛЛЕЛНЫЕ МИРЫ

Или кое-что о терапии депрессии

Костер догорал. Люди сбились теснее, и кто-то, отстукивая ритм по кожаной фляге, тихо начал, подбирая летящие по ветру слова:

«В ночь перед казнью, он не видел решетки.

 А видел яркие звезды, и звездочки рос на травах».

Люди сдвинули круг. Никто не задумывался, о ком поется песня. Каждый помнил, кого уже много месяцев не видели у костров в широкой степи. Казнь или случайная гибель – как знать, но этот человек стоил песни.

«В ночь перед казнью, - вел дальше певец, – он не слышал шагов за дверью,

 А слышал как свищет ветер, высвистывая фанданго».

Другой голос подхватил:

«В ночь перед казнью,

Он не думал о казни,

 А думал о том, что сыну,

 пора сшить новую куртку.

Старая совсем изорвалась,

 И из прорех торчат локти».

Люди тихо кивали в такт, и тут третий голос резко, отрывисто отчеканил, на заботясь ни о ритме, ни о мелодии:

В ночь перед смертью,

Он не забыл, что нужен.

И знали звезды и травы.

Что тот, кто нужен, вернется!»

Первый раз она умерла года в четыре. Это было чудесно: не стало удушья, зудящего хрипа в груди, боли, ломающей виски – просто погас свет, и все. Но потом, когда она ожила и увидела пустой мамин взгляд, стало страшно, очень страшно. Мама не ругала ее – носила по комнате, укачивала, но она навсегда запомнила, что сделала что-то очень-очень плохое. Хотя и приятное. Это осталось навсегда: память, что можно погасить свет и избавиться от всего плохого – и вина, не умещающаяся в теле, переполняющая грудь и голову черной водой.

Кажется, вскоре после того она впервые ушла в свой мир. Потом, повзрослев, она усмехалась про себя, сообразив, как спутались в детском уме два ярких впечатления. Старшая сестра рассказывала ей про лагеря, в которых фашисты брали у пионеров кровь, чтобы перелить себе. Сестра ходила в садик и, должно быть, оттуда принесла версию детской легенды-страшилки: почему пионерский галстук алого цвета. А с лета на даче запомнилось другое: зеленый забор, обсаженный изнутри густыми елочками. Это тоже был «лагерь», и заходить туда было нельзя, а за забором жили дети, которые, сколько она могла видеть, никогда оттуда не выходили… В том, первом своем мире она, маленькая и тощая, пробралась между досками забора и из-за елок подозвала к себе двоих больших ребят. Неизвестно откуда взялись имена: Юра и Лида. И был тайный заговор под колючими еловыми ветками, и по одному они выводили детей из страшного лагеря и помогали им перебираться через забор. Но – самое главное – она должна была остаться, чтобы те, безликие фашисты – она еще не представляла их, не видела ни фильмов, ни картинок – могли взять кровь у нее. Вот когда она спасет всех, можно будет умереть – ради хорошего дела можно, это она уже знала. Надо было только дождаться, пока все выберутся,  просто потерпеть.

Она очень рано научилась различать два мира: раньше, чем научилась жить там,  оставаясь здесь. Однажды бабушка застала ее за разговором с Лидой и услышала, как внучка, лежа в кроватке, говорит вслух сама с собой. Она сказала тогда: это я так играю. И навсегда назначила себе название другого мира: Игра. Игра писалась с большой буквы и никогда не путалась с игрой в лото или в прятки с мальчишками во дворе. И еще очень скоро она научилась уходить в Игру только тогда, когда было «свободное время». А времени было не так уж много: мама с папой старались не оставлять больную дочку одну, брат тоже находил время поболтать или почитать ей вслух. А понемногу и ребята со двора стали приходить к ним в гости: порассматривать вместе с ней рыб и бабочек в «Жизни животных», сыграть во что-нибудь настольное, просто поболтать и полакомиться испеченными мамой печенинками – мама всегда пекла столько, чтобы хватило на всех…

К четырем годам она умела читать – научилась, заглядывая через плечо маме и брату – и почти сразу полюбила читать про себя. Оказалось, что книга очень часто – вход в Игру.   И Игра стала большой: теперь так многих надо было спасать: утешить лиса и маленького принца, отбить у мальчишек оловянного солдатика и пробраться с ним в дом к бумажной принцессе… выбежать на арену, где злые люди забрасывали больного измученного Овода грязью. Закрыть собой, вылечить, увезти домой. Она не сомневалась, что растить того бездомного мальчугана куда важнее, чем возить через границу ружья, и никак не могла понять, чем так виноват несчастный кардинал Монтанелли, что с ним нельзя помириться. И еще надо было убедить Красса, что нельзя казнить Спартака и его товарищей, и еще, и еще…

Спасти надо было многих, а время  в Игре шло медленно. Куда медленнее, чем в жизни, где она понемногу начала вставать, выходить во двор. Мальчишеская компания приняла ее легко – давняя знакомая. Никто не смеялся, что она не может пробежать и трех шагов, не задохнувшись. Санька со Славой втаскивали ее на деревья, куда ей в жизни бы не влезть самой, а уж там, в штабе на ветке толстой ивы все были равны в важной серьезной беседе. Пожалуй, здесь она даже выигрывала: про индейцев и мушкетеров эта девчонка с рыжими косичками знала куда больше пацанов. Известное дело, в кино показывают не все, а она порой проговаривалась и о том, чего не пишут в книжках.

Еще год или два: она пошла в школу. Ходила, как смеялись учителя, по принципу: месяц пишем, два в уме. Книжная девочка легко справлялась со школьными учебниками. Месяца за четверть вполне хватало, чтобы получить четвертные отметки, а вот завести друзей в школе она не успевала. И не сказать, чтобы ее доводили или задразнивали: просто сама она так и не успела разобраться в премудростях школьной жизни, и вскоре стала классной диковинкой – пожалуй, даже любимой, но уж точно не своей. Ребят можно понять: что прикажете делать, когда стайка мальчишек  решает забросать девчонку снежками, а рыжая шмокодявка в клетчатом драповом пальтишке, вместо того, чтобы с визгом удирать, бросает на землю портфель, подхватывает снежок и, развернув тощие плечики, пискляво декламирует: «Все на одного, синьоры? Ну что ж, вперед, если не боитесь замарать вашу честь!». Признаться, с честью у пацанов оказалось все в порядке, ни один снежок  не полетел ей в лицо, но с того раза в классе пошел слух, что рыжая – бешеная, и лучше держаться от нее подальше.

 В двенадцать лет она сходила с ума от головных болей и общего непонимания происходящего.   В то, что от чужой боли кому-то может быть хорошо, поверить было невозможно. Совсем. Но на ее глазах люди, не книжные, а живые, то и дело причиняли друг другу боль. На попытки понять уходило столько сил, что она опять свалилась всерьез и надолго.  Уйма свободного времени. И высокие ворота, сложенные из множества книг.

Королевская стража не взяла ни единого заложника: поселок был пуст. Но возвращаясь обратно разъяренные неудачном рейдом солдаты наткнулись на местного мальчишку – не деревенского,  а из вездесущих,  а значит, и всезнающих степных бродяг. Мальчишку прихватили с собой.

Если бы пришельцы из-за моря хоть немного понимали жизнь на степном материке, им следовало бы порадоваться, что селяне успели уйти. Смирись они тогда, король еще много лет мог бы считать себя властелином далекой равнины. Когда отряды стражи словно ветром сдуло в море вместе с грозными башнями, тот упрямый офицер, быть может, еще успел пожалеть, что приказал пытать двенадцатилетнего мальчишку. Но блестящий стражник слишком презирал дикую землю, чтобы интересоваться ее обычаями. И Рэд, лежа в камере и  бессильно поскуливая от боли, с надеждой ждал обещанного к рассвету расстрела.

Когда снаружи прозвучали голоса и резко лязгнул засов, он только чуть повернул голову – и удивился. Паренек в мундире корнета стражи был немногим старше его самого. Нет, старше конечно, но ненамного. Лет пятнадцать-шестнадцать. Красавчик в мундире  с привычной властностью отослал сторожа и наклонился к лежащему.

– Попробуй не орать.

 Присев, он за руки втащил изломанное, сочащееся кровью и сукровицей тело Рэда к себе на плечо, придержался за склизкую стену и, разогнув колени, понес к воротам башни.

Табуны вольных скакунов никогда не подходили к башням на расстояние выстрела, но  боль они чувствовали издалека и по самой своей природе не могли отказать в помощи. Рыжий конек, никогда не позволивший бы себя взнуздать, сам выбрал место, где раненого легче было усадить ему на спину.   Но тут Рэд как видно, опамятовался и принялся отбиваться, вцепившись в спасителя пальцами уцелевшей руки.

– Ты со мной!

– Нет. Я вернусь

– С ума сошел! И что с тобой сделают?

– Это не так уж важно. – Корнет поморщился. – Я сделал то, что велела честь, а теперь исполню долг. Я давал присягу и отвечу за то, что сделал.

– Черта с два ответишь! Тогда тащи меня обратно, понял!

Переругивались шепотом: один от слабости, второй – от страха потревожить дальний пост: часовых у ворот корнет сумел отослать – там стояли солдаты его роты.

– Ты понимаешь, что это самоубийство?!

– Я все равно не мог бы жить, если бы у меня на глазах убили ребенка.

– Сам ребенок! А я смогу?

Долго состязаться в благородстве не приходилось, но маленький упрямец, когда старший попытался силой усадить его на коня, нарочно скатился на землю, наверняка добавив себе сломанных костей. И тогда корнет предложил жребий.

– Но только условие: уж кому достанется длинная травинка, тот пусть живет, пока может – без дураков. Слово?

– Слово…

Рэд так никогда и не узнал наверняка, честно он вытянул длинную или старший мальчишка ловко воспользовался темнотой и тем, что у него мутилось в глазах. Но доказательств не было, и корнет, снова взвалив его на коня, привязал своим шарфом, а потом и хлопнул рыжего конька по крупу:

– Вези к людям, друг!

Конечно, на геологический ее не взяли – с таким-то букетом диагнозов. Брат-геолог давно закончил институт и жил далеко, а  она пошла в педагогический – извечное пристанище недотеп и романтиков.

Она была на втором курсе, когда маму разбил паралич. Дежурили в больнице по очереди – семья была большой и дружной, да и друзей у мамы хватало. Врачи осторожно готовили их: «После таких инсультов не встают», но мама встала – на сведенной, негнущейся ноге и с мертвой рукой. И тут, когда дочь была дома не просто нужна – необходима – ее прихватило так, что и в больнице долго не могли привести  сознание. И тогда навалилось все сразу. Мамина болезнь – конечно, это из-за нее. Сколько сил на нее потрачено. И брат уехал. И сама она ни на что не годится… Она всем запретила ее навещать, лежала на койке, свернувшись в клубок. И слушала, как к голове подступает черная вода.

 Таблетки назепама  медсестры раздавали свободно – чтоб страдающие бессонницей больные ночью не будили. Она лежала месяц, и все это время копила – еще сама не зная, зачем. Когда пузырек наполнился, приняла все сразу,  удрала с отделения в парк, забилась под кусты. Вспомнила, что должно быть стыдно, но стыдно не было: стало спокойно и мирно. Она полежала минут десять и вырубилась.   

 И услышала:

– Без дураков! Слово?

Слово…

Оказалось, она проспала двое суток. Забавно, что никто ничего не заметил: она подгадала на выходные, обхода не было, а соседки по палате решили, что она моталась домой и прикрыли, как могли. Еще три дня в голове был туман, и ее шатало от стенки к стенке, а потом она сказала врачу, что выписывается. На свою ответственность.

Слово есть слово – где бы ты его не дал.

Жить куда труднее, чем умереть, но пришлось учиться.

Нельзя сказать, что в жизни не было радостей. Из школы пришлось уйти – учителям не прощают пропусков по болезни – зато из нее вышла недурная гувернантка. С утра, когда отец был на работе, она сидела с мамой, а вечером бегала по урокам. Летом они с папой отпускали друг друга на месяц. Она попробовала турпоходы, поняла, что держит группу, и стала ходить одна. Однажды набрела на археологов. Ее накормили, дали подержать лопату – и с того года она не пропускала ни одного полевого сезона. А вот с любовью не сложилось. Поняв, что ее силенок не хватает даже на самый нежный секс, она в первый раз в жизни попросту прогнала от себя человека. Из чистого эгоизма: слишком много ей уже приносили жертв, чтобы она могла принять еще одну.

В ее мире, на планете Орано, детей рождал лес. Люди, как и все живые твари, подбирали тех, кого приносила им чаща. Земля была устроена иначе, но…

Она выкинула справку об инвалидности, подменила карточку в поликлинике, и через два года у нее был сын. «Как с куста!» - смеялась она на вопросы удивленных друзей. Теперь работу приходилось брать на дом, зато в доме стало шумно, и она научилась печь пироги и печенья по маминому рецепту – чтоб хватило на всех.

Кто-то сказал, что дни тянутся долго, а годы летят быстро. Мама умерла,  сын вырос, а папа все больше болел. Свободного времени было мало, и она все реже уходила в Игру, а однажды поняла, что просто не может туда пробиться. Остались только воспоминания, тускнеющие, как память о давних походах.

Сил и здоровья с возрастом не прибавляется ни у кого, но она так привыкла давить боль и делать необходимое, что продолжала автоматически двигаться: завтрак, работа- полежать, обед-полежать, погулять с папой-полежать. Только теперь она отлеживалась, тупо уставившись в потолок, а в груди опять стояла черная, черная вода, и в горле торчал крик: «Заберите меня отсюда!», и она привычно загоняла его поглубже в глотку. Ужин, уложить отца, лекарства, ночь. И заснуть с надеждой, что не проснешься.

Сын тормошил ее, заговаривал то об одном, то о другом, предлагал посидеть с дедом, пока она сходит в гости или в театр. Улыбалась, гладила его по голове и уверяла, что все нормально.

- Просто устала. Ты иди, я полежу и встану.

В тот вечер он оторвался от компьютера и просунул в дверь хитрющую физиономию.

– А ты, мамочка, пока меня нет, в «Миры Орана» рубишься?

Она удивленно подняла голову.

– Орана?

– Ага, игра-то новая, я только залогинился а там во вводном ролике… Представляешь, сидят мужики у костра. Ну, как всегда, историю мира рассказывают, баллады поют, я к ним подхожу, и тут один встает и прямо ко мне: «Чегл, найди свою мать и скажи, что мы ее ждем!». Представляешь! Это как вообще? Ты что с моей почты зарегилась? А под каким ником?...

Она вскочила и бросилась к компу.

Люди сидели у костра, сдвинув плечи. Уже не одна фляга отстукивала ритм под пальцами.

«В ночь перед казнью он думал,

Что умереть – просто,

Не испугаешь смертью,

Того, кто живет упрямо,

наперекор жизни, наперекор боли…»

Из темноты тихо вышел Рэд, подсел в круг. Люди потеснились, впустив его, и снова сдвинули плечи.


Tags: как бэ проза
Subscribe

  • Ветер...

    Обрывает последние листья. Выложу- ка я по сему случаю еще пару картинок - не то, чтобы удачных, но в тему. Пастелька. Рисовалась в полнолуние, но…

  • (no subject)

    Сваляла дурочку. Хендмейд, извиняюсь за выражение:() Насмотрелась, как люди рукодельничают, и меня зависть взяла. Кто шапочку дивную, кто целую…

  • (no subject)

    Еще пара жизней, и я буду почти Рерих... Хамар-Дабан с байкальского берега на закате ненастного дня.... очень длинное название:)) Чуть-чуть…

Buy for 10 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments